|
* * *
Но, как в теле любого
живет глухонемой ребенок
(каплевиден, -
зло верит в Бога), -
бирюзы провалы, -
март ежегодно
разворачивает наст сознания,
перестраивая облака
в иное, опять в иное письмо:
вновь невнятно.
Меня больше там,
где я о себе забываю.
Нагие,
как законы грамматики,
головы запрокинув.
* * *
Львиноголовые, бронзовокрылые,
к теням и листьям земли
начинающие нисхождение
из области перистых облаков.
Пересекающие потоки
в спиралях испепеленного золота,
вскипающие в синеве разреженной, -
знамена падений полощутся,
совпадение предрекая сладчайшее.
Холодов прельщение колкое
наступает из-за горизонта
парусами судов безлюдных. Гулкие,
как бы на месте, обнаруженные внезапно
дрожью вещества несметного;
и над ними, в расколотой перспективе -
вновь они, смысл утратившие,
в памяти едва различимые знаки,
утратившие время, замкнувшие
бирюзою пространство.
Кто они тебе - птицы? ангелы? книги?
камни, расколотые грозою?
Зерно за порог сна уходит, как чтение,
затворяя себя в бестенную дрему.
Тайнопись осени
сдвигает медные кожи Египта,
приоткрывая лучников, смолистые лица,
гниющие бинты поездов в долинах,
тихие радуги зверей в полночь.
Словно лемминги, безумием брошены
в утренние догадки ничто, когда ветер
плоско листает сухой том Вергилия
на деревянном полу, -
потрескивающие буквы сгорают,
точно ковыль в пургу.
Это и есть: "Я не помню,
что со мной будет",
или: "Мятеж был предсказан".
Eще что?
Но снова, зыбкие, появляются
сновидений архипелаги, и ясности воска
обречено повиновение тел и окон.
Следы лисьи в падение сотканы
на откосах, лазурью припорошенных.
Галактические реки снега,
в которых они ожидают
пробужденья предчувствий,
опускаясь к неразличимости,
к именам новым;
ниже дуга падения или восхищенья
над темной водою. Курганы,
смятенье теней на экранах.
Сентябрь окончен отлогий.
Небесной Итаки башни
погружаются в винноцветное море.
* * *
Антрацитовых листьев глубоководные школы,
кувшины туманов, вспоенные закатом - солнце
терпнет на языке двойным виноградным уколом, -
неосязаемо, однако уму открыто
бесчувственной тенью, крупнозернистым севером.
Воздушные переходы тлеют,
и красные гор отроги, - далее цветные робкие нити
описывают отроков смытых фарфоровый бег,
бормотание бронзы переходит в деепричастие
царств, распластанных между восходом и местом.
Восклицаний тлеющих гроздья сумрачны,
искоса стёкла (нрзб. и неясно)
всматриваются в немоту Арктики.
Страсть вносит дары говора и невнятности.
Наконец, ладонь касается головы ребенка, -
"светильнику подобен тот, кто остановил его слезы".
Восходящий сок прекращен в длении.
"Картина" не возникает в совпадении с пределами.
И точно хор подступает к границе слуха
тех, кто ждет объяснений
происходящему, долгу, сезонам, судьбам,
пролегающим в глубинах голубоватой бумаги
вне измерения. Прощание с рисом, тушью.
Не происходящее есть подтверждение,
как бы вне тел, вне того, что образует вещей основу.
Вереницами из пространства движутся,
число образуя памяти в повторении, в пространстве
сметая любую возможность образа.
И все же от появления к появлению
ничуть двоением не обескуражены,
мыслимы холодным воздухом, - щепоть пепла,
алгебраическое ожерелье,
сникающее в электрических растворах тела.
* * *
Наступает пора кристаллизации скорости,
воздушного покоя ламп кленовых.
Читая ее избыток наощупь, постигая
крест-накрест разночтения страстные,
намерение огибает себя,
образуя зерно исключения.
Вьюнок, танцующий в улье глаза,
(симметрия меда)
обречен обоюдоострому поражению.
"Посоветуй, как на письма им отвечать?
Осадок чего
стынет в деревянных утренних ящиках?
Намерение или воспоминание?
Хруст, мерцанье?"
Каждая капля впивается клювом
в жажду мертвого,
простирающего в десять миров
перья превращений легчайших.
В золотых гербариях свободные вещи,
как львы, в которых не просыпается олово,
или странствующие сумасшедшие
в лове тени собственной,
одетые скорлупой несходств
известковой, - мушиного говора.
Дождь, заносит машину, скобки,
заключившие пролет робкий.
Трижды оборачивается дверь рокота.
Терпкой рапою порой
зимней ангел горло полощет, прежде
чем сойти в сердцевину времени,
Всякий раз арктическое спряжение,
натягивая лук прошлого/настоящего,
пропадает в китайском театре обедов.
Рай расположен на юге провинции
в десяти минутах ходьбы от дороги,
там, где березу в прошлом году распорол
цепкий шелк молнии,
для иных его место во рту, горстью льда
тающего нетерпением стать зеркалом,
золотом, просом, односложностью, -
перехватывающей дыхание,
или огнем, тошнотой, гниением,
где алфавита кувшины прорастают в пространстве.
Ее тело - длительность в проемах "только сейчас",
либо "еще", или сцены, сводящей
в некую подлинность лучи перспективы.
Сновидения стен и имен,
того, что всегда до-именно,
того, чему слово любое
степень неразличимости, -
а с другой стороны находишь
надпись, дату, чистую клетку адреса,
иногда время встречи, номера телефонов, -
а толку? - Диллинджер и Кратил
мертвы. Пожизненно и безусловно.
В газетах писалось о падении империи чувств.
Никогда не знаешь, чем это кончится.
Степень приспособляемости подлежит изучению.
В одном из углов бесчисленных глаза
расплетается крови крапивная пряжа,
как ливень - дерево, смех, или повествование,
ползущее к неумолимой развязке.
Проницаемость - условие эротизма.
Еще одно из условий - гул головы,
шумы, помехи. Горошина боли, пух тополей,
но также: огромные, ржавые лютни мостов
ведущие фальшивой реки объяснения.
Языки танцующие фотографического серебра,
солей граненых, час превращения
превращения в превращение.
* * *
Книга прирастает к книге.
Просачиваясь, лист перестраивает воздух.
Горизонт вычеркивается, графит полнит
пустоты, в порах крошатся формы.
Мне нравятся всякие изображения.
"Там" - указывает но то, что
не относится к равенству "сейчас" и "я".
Новая трава прорастает старую.
Мальчик, пес в репьях, небеса:
железы принимаются за работу,
сам по себе открывается рот - можно прислушаться:
вода из себя выползает, черная сосна ближе,
(намокшей веткой сломано расстояние)
так близко, как не
приближалось к себе ни одно еще слово,
когда я тебе говорил,
что с нами станет потом, когда-нибудь, после,
такой же весной, в такую же пору,
на краю этого неба, или другого неба,
неколебимого в равенствах, -
едва колеблемы в воздушных скважинах.
Едва бесследны.
* * *
Проталины. Строят.
There we go, there we go, where
И так далее. Итак,
как прежде, т.е. раньше.
"Де бiлi квiти травня, друже?"
Толстая с собакой - сука.
Холодные детские руки.
* * *
...вот они пишут стихи. Конфигурации букв включены
в безостановочные машины вмешательства. Пишут,
как если бы чего-то ожидали от жизни, а она
бы им ничего не дала. И впрямь нестерпимо,
когда бог косноязычен, сутул, проводит все свое время
на погостах, вокзалах, играя на дощатой гитаре.
И об этом они тоже переговариваются
электрическими голосами, - о природе, которая
овивает паутиной гнезда и ветки.
Подчас в этом глинистом щебете
угадать удается "исправленному верить",
что-то о женщинах, что к низинам заката
спадают скользкими петлями.
"Но что делаешь ты?"
Верно, спроси, но только членораздельно спроси,
спроси так, чтобы я мог разобрать, о чем идет речь.
Будь внятным, не избегай чувства ответственности.
Отойди на два шага, не торопись,
а если поблизости камень, стань на него, руку воздень,
как подобает тому, кого не проведешь на мякине
и протяни ее открытой ладонью, спрашивая -
"что делаешь ты?"
- Я? Что делаю я?
Я делаю глоток светлого холодного пива,
медленно отираю губы, откусываю кильке голову,
зажигаю сигарету и прикрываю глаза
не потому, что сегодня чрезмерно светло,
или, там на всякий случай, -
но потому, что дует северный майский ветер,
несет пыль, мелкий мусор, бессонницу, слабость,
безукоризненно равную слабости сердца.
АУСПИЦИИ
Другие жизни. И еще что-то, не столь существенное.
"Разве то, к чему стремимся, одна лишь смерть?
- произносит тень, - единственная?"
Разговоры ни к чему не ведут. Число размыкает смысл,
подобно голубю, растянутому на сизых булавках:
мокрый пурпур, трубчатое перо в аркадах тяжести,
исламская бритва бирюзовых внутренностей -
отражение сливается с бесследной поверхностью.
Дома на закате темны, как наличие тьмы
в электричестве листьев или воспоминание ступеней.
Как если бы утро троением их никогда не касалось.
История заключалась в другом: вначале глаза ее были
цвета проточной воды. Предположим, что нежность
средостением эхо соединяет камень и воду, в дугу
сводит время и проблеск любой как пробуждение
к иному значению: эллипсис, цепь прозрачных затмений,
незримая речь - такою казалась, вернее,
такой возникает, когда мертвеющей пряжей
вновь бормотание брезжит.
Разрешение ситуации в ее же продлении.
"Моя тень, - произносит тень, -
отделяет ночь от звезды, муаровой мглой рассыпая зрачок.
Даже мне не известно, на каких языках она говорит,
потому что нас различает иное, чем смерть".
Но, путник, тебе было сказано: повремени и молчи.
Не знаю, что на этом месте будет потом; с угла пробивать
по кольцу было труднее, скрипел песок под стопой,
крыши сияли слюной паутины, но, наверное,
все будет по-прежнему, по-иному случится иное,
не так, они никого не обидят, они напишут, как следует,
многое не вменяя в вину: кто они, почему здесь, а не там,
когда вполне разборчива просьба, чтобы "там" никто не
являлся, не был, - тогда восходят они, подобно луне,
темной и винной, как если бы выключить свет и увидеть,
как черные вишни снег укрывает в июне,
оставляя окно в рассеченную местность, - иглы парение,
тление вне нити, где буду я, с чашкой кофе, но
намного искренней (история впоследствии будет дописана)
всех совлечений фонем, предложений, сосуществующих
в законе продолжения звука, - одного, другого,
одного с другим, третьим, с 3000-м. Но как узнать?
Как понять, что это правильно, что не закралась ошибка
или же почему с утра повторяют себя?
Либо (уже по-другому) зачем это, где ни пола, ни пыли,
ни севера, ни мертвых, ни сервера, их вестников,
чьи внутренности и есть будущее, - да, бесспорно,
надо просить, - и не единого признания?
Но что выпросишь?
Вряд ли это ее занимало, когда она поливала левкои,
(в отличие от них деревья старели, их приходилось валить),
носила мешками цемент и на картах вечерами гадала,
а Савва стоял на крыльце, слушая, как у ног плещет сад
и лампы, опустошившие привязь, на дно поочередно уходят.
Привитые яблони после дичали, что пролегало
одной из составляющих замысла:
желтое кольцо фотографии.
Окружение дней под стать сторожевым башням стены,
Разве в вещи таится меньшая вещь и каково ее вещество?
Тогда что сокрывает забвение - преткновение? брешь?
Или же помнить - это ощупывать гладь амальгамы?
Вишни на крыше срывать под вертикальным сиянием?
Поверхность непроницаема, словно иллюзия птицы.
Иные отрезки равны, как возвращения из путешествий.
Другие не совпадают с мерой, изъятой из повторений.
Погрешности неизбежны. "Однако поверхность
подобна моему существу", - тень произносит, "к тому же
за исключением частностей, я всегда больше вещи,
поскольку ее извожу из своего наваждения, других жизней,
других деревьев, других мертвых, разбитых вдребезги
очередной вспышкой спички".
Люди плохо живут, иногда хорошо живут, люди разно,
некоторые вообще не живут. Им и не нужно жить,
поскольку живет много других людей,
которые вообще никак не живут, читают книги
про тавров, пришельцев, демонов, ломкие ногти,
идущие на строительство кораблей, трудности кокаина,
законы композиции, земледелия, слабость водки, -
их можно без исключения исключить из длительности,
допустим так решается некая арифметическая задача,
поскольку в нужный момент от них не дождаться
обещанного оружия, вина, прозрения, костюма,
легкого оборота речи, скрепки, ножа -
нескончаемая история искусств... а если они
изобретают что-либо в нечетких углах дней,
то юные женщины в темных чулках, которые
намного короче, чем того требуют климат,
наверное знают, что это - вообще ни на что не годится,
i. e.: ни денег, ни даже смиренного счастья,
о котором помышляли бумажные тени, военные твари, цари,
подземные маски, отвергая участь быть зеркальцем, ницше,
агонией, распрей, разговором о том, что есть сильные слоги
и есть слабые гласные, о том, что я не хотел приходить
в 6-ю тополиную школу, откуда потом уходил
с немыслимой девкой, и никто не стоял на дороге,
никого не было рядом, кто смог бы ее поменять
на нее же саму в Эдеме грамматики.
Да, я многое видел на побережье,
я рассказал себе обо всем,
был неслыханно искренен, красив, как Александр Блок,
и потому теперь я на крыше пою вместе с Рави Шанкаром,
как если б хотел стать властелином бронзовых идиотов,
слонов, сандала, парчовых нитей и чтобы никто не знал,
что случилось в ту ночь, но никто и так не узнает,
как безмолвны в струении водоросли,
как под водою камни светлы.
Одно и тоже. Вот что потом стоять остается, словно
смущенный рассудок, когда сторонился льнущего образа,
над кембрийскими срезами глины пыль избирая,
молекулярное таянье крови, чтобы сначала всегда,
чтобы выдох отсрочить строкой киммерийского шва,
но смущало, сто расстояний спустя, узнавание силы,
плавящей стёкла изогнутой дрожью пчелиной;
но что открывалось тем, кто под сводами сходств,
словно по нити, будто навстречу, пясти по ветру ведя?
Как рождение ряби в листе, уходящем водою.
Допустим, что эхо: допустим... здесь будет другое:
про веки, что ржавчиной ветер смежает. В итоге
поиски свойств, бесстрастные пометы в реестрах.
Несомненно, я всегда все скрывал без остатка.
Не делай этого, вообще ничего не делай, не пиши,
не шевели пальцами, не настаивай, потому что
в полынью отпустишь все письма, в горящую змеиную воду,
- просто пустую щепоть, потому что, когда
к ней приближался, когда она говорила, что забывает
про то, что меня нет в помине, я вынужден был
ей говорить о разных предметах, о том,
что пытался всегда утаить: о недрах земных, жилах нефти,
сочетаниях чисел в нефрите, многое, разное,
потому что любил, руками ведя по ее животу и ногам,
между, груди, лицу, размышлять о нано-материи,
которая мной становилась беспечно, вычитая по клеткам
из привычных симметрий, и я любил этот запах,
как откликается пальцам, губам - влага, кожа, волосы,
голос: позвони и узнаешь: как это бывает,
никаких персонажей, никаких морфологий, -
просто пространство... никаких "послезавтра",
"вчера", вот что услышишь, как об этом сначала
не то говорить, нет, не то: это и есть истончение надписи,
ведущей в отсутствие, где намеренье сокрушено полнотой.
Оставь сообщение.
Сигнал выбери сам. Говори либо пой;
возможно, сегодня это имеет значение.
Словно пламени скрепы, раковины перламутровый скрип
в снопах песка, в мокром песке Южного Буга, на холмах,
в следах, но чьи лица не помнишь, чьи жесты,
как маково семя, мановение ока. Царства смородины.
Катятся камни грозы в излучиях ночи - здесь
место рождения, изморось, никогда здесь не жили.
Откуда же знание того, как падает тяга воздушных костров,
зрачок сотлевать оставляя в одночасье тимьяна, как если бы
радуга впрямь сомкнула цвета и ртутью катилась к границе,
к гончарной каленой черте, к зеркальным порогам,
в полудни вскипавших ресницей, - нет, ближе к утру,
в самом сердце сцеплений, в Египте, где жженье
воздушных фигур стирает дыхание. Переход, известняк,
можжевельник.
Неба пространная вязь в оговорках остановленных стеблей,
именно так: высказывание прорастает опять,
словно оконные рамы отворили слов очевидность
в каскаде колодцев, - сколько бы не прилагалось усилий
мгновение отделить от другого:. Хотя не найти доказательств
того, что когда-то случилось. Разве
что бестелесные листья, усмешка, синяя нить никотина,
обреченные повторению в сердце, в чьей безучастности
преображение мира длится в единовременность,
в стяжения геометрий старинных;
ни ICQ, ни свечения артерий.
|