* * *
Этот город на Неве
распадается на две
женщины. Одна
из искусственного льда,
ослепительно горда,
но обречена.
У другой завидный дар.
В теле бродит тёмный жар,
будущим чреват.
У другой блудливый нрав.
Кто здесь прав? Никто не прав
и не виноват.
Я скажу как перед той,
чьей единой наготой
жизнь озарена:
- Обе дороги, но им
двуедину быть двоим
мука суждена.
Я дурного не скажу,
но такому куражу
этот город мал.
Ради красного словца
обескровел, спал с лица,
человеком стал.
* * *
Пребывание в вечном цейтноте
порождает стишата в блокноте,
сокращает сердечный зазор.
Отступив от всегдашнего бреда,
понимаешь, что это - победа.
Остальное - лирический сор.
Понимаешь, такое не часто
приключается: будто бы паста
слилась с миром и тюбик пустой.
Отражение пялится тупо -
наподобье счастливого трупа
перед собственной белой плитой.
Пустотелый, как все инолюбцы,
без надежд и почти без иллюзий
улетаю с планеты Земля...
Бог не выдаст. Свинья не осудит.
Только холод небесный остудит.
Только музыка даст кругаля.
ПАМЯТИ ОЛЬГИ
Фыт, фыт, фыт - подсознанке вторя
на своём языке картавом.
Только кот, разжиревший с горя,
отвечает осипшим мявом.
Только, истины прописные
замыкая подобьем круга,
наши жалкие позывные
не умеют догнать друг друга -
как мультяшные Том и Джерри...
Убежав от наземных гонок,
кувыркается в стратосфере
сумасшедший смешной мышонок...
Пусть земля тебе станет сыром,
смакователь чужого слова,
не смирившийся с этим миром,
не сумевший создать иного,
воровавший припасы с рынка...
Пусть в гробу, как в норе заначка,
наша общая встарь перинка
согревает тебя, мерзлячка.
Пусть, питаясь моей нетленкой,
прогрызёт к тебе ход сквозь время
толстый мышь, привезённый Ленкой
из загранки на день варенья.
В разорённом дому, где пили
почитай на износ, недобро,
как ни в чём не бывало, пылью
покрываются вещи. Дома
больше, собственно, нет; укоров
и истерик тоже. Не надо
бесполезных лекарств, уколов
обезбаливающего на ночь.
Лишь в одном оплошала мерзость
умиранья (ошиблась что ли?) -
в том, что ты свой последний месяц
пребывала уже вне боли.
....................................................
....................................................
....................................................
....................................................
Если выпадет передышка,
остоскучит родной зверинец, -
я к тебе прихожу. И мышка
на могиле грызёт гостинец.
Вдоволь сыра грызёт норушка.
Прямо с лапы ест, бестревожно.
Вот такая у нас пирушка.
Выпей тоже. Сегодня можно.
SCHERZO
Неудачник, импотент,
вечный путаный студент,
фельетон в журнале,
беспринципная свинья,
сучий потрох... - это я.
Здрасьте. Опознали?
Самокритика сия
(в коей меньше от вранья,
нежли от кокетства) -
право слово, не пустяк.
Понимайте сяк и так
маленькое скерцо.
Доверяя языку,
мирно лёжа на боку,
в рифму излагая,
я пригрелся, как змея,
в лёгких складках бытия,
их не напрягая.
По суждению зануд,
в этом деле нужен труд.
Бобовидный Логос
действует наверняка,
словно старый мудрый Ка
в стае бандерлогов.
Трёх источников и трёх
составных частей подвох:
лень, тщеславье, похоть
(сиречь стыд, терпенье, страх
странствия в иных мирах) -
речи не испортят.
Обречённый лечь в гробу,
я тихонечко скребу
мыслящую репу,
промышляя на авось
то, что вбить не удалось
ни жене, ни препу.
Громогласен - как хлопок
однорукого - мой слог.
В обществе товарок
Муза с дудочкой в руке
удирает налегке
от суровых Парок.
Три девицы под окном
размышляют об одном,
напрягая бельма.
С деловитостью бельчат
нить суровую сучат,
чтоб ущучить шельму,
коя - засчитать в вину -
не желала утонуть,
не издав ни булька.
Незнакома с мужиком,
рукоблудствует тишком
каждая бабулька.
Я сверну себе дуду
и к каргам сиим войду,
и старейшей молвлю:
"Честь девичую блюди,
на работе не блуди -
скоро сам умолкну.
Скоро нить моя вильнёт
и меж пальцев ускользнёт
как поэт с пирушки.
Прочь поскачет колобком,
истончившимся клубком
Вакховой подружки".
Величав как лубок:
- Ты куда? - спросит Бог.
Разом осерчает.
Колобок, колобок,
черствоватый на зубок,
Богу отвечает:
- Я, пострел, постарел.
В моём прошлом пробел,
будущее - зряшно.
Я обуглен в огне
Твоей милости. Мне
ничего не страшно.
Я слепился из крох
на столе Твоём, Бог.
Кушай на здоровье.
Я бока пооббил
и любовь погубил,
оправдав присловье:
"И от бабушки ушёл,
и от дедушки ушёл,
но не сделался счастливым
и свободы не нашёл..."
* * *
Обращаюсь не по уставу,
без посредников, не во славу -
просто больше уже никак.
Если, правда, Тебе из ложи
наш театр любопытен всё же,
ниспошли хоть какой-то знак.
Я всегда старался подальше
и от святости, и от фальши;
соблюдая инкогнито,
не искал Твоего совета.
Ты же знаешь, стерплю и это;
но хотя бы ответь: за что.
Не просил никакого дара.
Своенравна Твоя отара.
Безразлична Твоя щепоть.
Так почто такой сумасшедшей,
самое себя не нашедшей
оделяешь меня, Господь?
Вопрошание не излечит:
каждый чёт переходит в нечет,
каждый краденый миг чреват
месяцами свирепой жажды.
В эту реку не входят дважды
и вошедший сам виноват.
Каменея от слова к слову,
примеряю Твою обнову -
не приемлю за благодать.
Почему из бессчётных прочих
Ты решил испытать на прочность
не спешащего разгадать
ряд задачек неразрешимых?..
Ибо здесь, в величинах мнимых,
бесполезен - не прекословь! -
старый принцип "око за око".
Слишком мелочно и жестоко.
...Мне смертельна Твоя любовь.
* * *
От воли моей независимо
само по себе получается,
что юмор едва ли не висельный
смягчает минуты отчаянья.
И этот, отчасти цинический,
приёмчик в мозгу трепыхается,
чтоб космос твой аполлонический
от дионисийского хаоса
надёжно упрятать подалее;
чтоб ты научилась не нервничать.
Свежо, как известно, предание,
да верить как будто бы не во что.
И я тренируюсь заранее,
избрав эталоном Павсания, -
поскольку процесс умирания
есть также предмет описания.
Не то чтоб забыв о гармонии,
но всё-таки иронизируя,
рождаю стишки из агонии,
агонию гармонизируя.
СТАРОЕ КАФЕ
Этот чернофигурный дремучий узорчатый кров
оставляет сакральный зазор для небесных ветров
в бездне между телами. Одна из бесчисленных точек
нашей близости. Прочерк.
Приключение длится. Пока не торопится смерть.
На рассохшихся полках стоит закопчённая медь.
Из слегка дребезжащей зверюги доносится Гершвин.
У тебя, как у гейши,
взгляд манящ и вполне неприступен. Случается ведь
прикоснуться к прохладному пламени и отрезветь,
стать бесполым, каким ты меня и хотела бы видеть.
Либо - возненавидеть.
Время мстит неудачнику тем, что крошится песок.
Наступает одышка, и голос вполне пересох.
Впрочем, для профилактики рифме дано больше власти,
чем мгновению страсти.
Я - поэт отвлечённой риторики. Мне не дана
изощрённая лёгкость, лирическая глубина.
Я, как тяжеловоз, всё вращаю по кругу свой жернов.
Жить на опереженье
не всегда получается. Впрочем, пора заселять
этот город стихами. По мёртвым каналам гулять.
Из нагих существительных и молчаливых глаголов
сочинять этот город.
Знаешь, в этом кафе я был счастлив - не знаю, как ты.
И за эту секунду счастливой своей слепоты
я по-новой прикинусь бесполым. Ничтожная плата
за отсрочку распада.
СТАНСЫ ГОРОДУ
Собеседник, которого я
не обрёл ни в любимой, ни в Вышнем,
затвердел в тугоухий гранит.
Эта груда заснеженных плит -
декорация к суетным виршам -
есть последняя карта твоя.
Ну и что тебе, в сущности, даст
торжество тем, что всё-таки отнял
ту, которую сам же предрек?
Я - бездарный трюкач имярек.
Мои рифмы выносит на отмель,
как отброшенный в прошлом балласт.
Говорю тебе, что не при чём
к появлению слов на бумаге
этот, горло пластающий, ком
вдохновения, под языком
медный привкус тоски и отваги -
мне милее с другим калачом.
Вкус к возвышенной речи отбит
выкрутасами местной певички.
На халяву и уксус пьянит.
Экстатической нотой звенит
одуревший комар. По привычке
стихотворец не помнит обид.
По привычке считая шаги
в достоевских твоих закоулках,
машинально рифмую под нос.
Запуская безадресный SOS,
соучаствую в пеших прогулках.
Раздаю раньше срока долги.
Мой мучитель, пора вырастать
из облезлых твоих декораций -
повреждённую ткань не срастить.
Проявляя завидную прыть,
стихотворец по части абстракций
исхитряется всё подверстать
в некий текст, без которого ты,
вне сомнений, останешься столь же
совершенен, бесстрашен и дик.
Этот город и правда - старик.
Впрочем, тем, кто не дворник и сторож,
бесполезно искать правоты.
ЛЮБЯЩИЙ БОЛЬШЕ
При взгляде на звёзды я сознаю,
что им наплевать на особу мою,
но здесь, на земле, равнодушие след
скорее считать наименьшей из бед.
Да может ли смертный ответить, когда
к нему воспылает любовью звезда?
Когда равноправья в любви не дано,
пусть любящим больше быть мне суждено.
Я, будучи звёзд красотой восхищён,
но им безразличен, отчасти смущён,
глазами исследовав звёздную высь,
что равно смогу без любой обойтись.
Исчезни все звёзды с небесных высот -
я стану глядеться в пустой небосвод,
в его совершенную грозную тьму.
Потребно лишь время - привыкнуть к нему.
ПРОЩАНИЕ С ПЕТЕРБУРГОМ
Я позабыл тебя, но слишком поздно
и неуклюже. Ты, бесшумней рака,
пускаешь метастазы, неопознан,
во мне - навроде водяного знака.
Всё меньше адресов, и всё прозрачней
над кровлями облезлых декораций,
где позвоночник подтверждал внебрачный
одический размер - что твой Гораций.
Гражданская, Апраксин, место встречи -
карманный мир, рифмуемый с мостами
из прошлого в прошедшее; и свечи
в аквариумах с тёмными цветами.
Взгляд застревает на случайных видах,
где призраки - под стать чертополоху...
И всё-таки когда легчайший выдох
идёт на смену краденому вдоху,
невольно содрогаешься - прекрасно
обученный притворному покою,
за коим чинно следует ужасно
услужливая рифма под рукою.
Кафешки, где пикировались насмерть -
чистилище, кишащее словами,
где можно подхватить любовь как насморк -
не худшее, что может статься с вами.
Подруги пиршеств и чужие жены
спешат домой, щекою в губы тычась.
Уже не я - а этот, отражённый,
о чём-то фантазирует, набычась,
за юный миф о старце Гименее
готовый заложить остаток воли...
Реальность как всегда куда смешнее
и очевиднее впаденья Волги:
не отыскав себя в литературе
и не имея склонности к помойке,
читаешь вирши волоокой дуре
в продавленной литинститутской койке.
* * *
Научившись стишки сочинять в Москве,
где лимитчиц охаживают колонели,
почитай, что я умер. Точнее, две
разных жизни порознь окаменели.
Почитай меня за неудачный соскол
с некой окаменелости - похотью выжить
не смущаемый боле. Осиновый кол,
заготовленный загодя, вбей в мои вирши.
В этом воздухе, пахнущем янтарём,
этой книги, которая всё же выйдет, -
ты увязла как мушка. И твой ярём
беспечальней чем тот, что несут живые.
Но допрежь, чем покинуть свою тюрьму,
обернись туда, где тобой забыто
время, скуклившееся столько лет тому
в отпечаток влюблённого трилобита.
* * *
Когда удирал от тебя (а точней от Залива) -
спасала смешная способность писать поперёк...
Судьба потихоньку становится к нам справедлива:
я бел и пушист изнутри, как домашний зверёк.
Сегодня смешная способность готовить римейки
способна слегка отрезвить непомерную прыть:
тот вечер на Марсовом поле и холод скамейки,
которую мой позвоночник не сможет забыть,
мне кажутся чем-то почти нереальным... (Навскидку -
из читанных книг, из французских киношек...) Но ты
сквозь всё проступаешь и делаешь тщетной попытку
припомнить любую подробность своей наготы.
Уже не получится что-то сказать без подтекста,
уже не обломится просто случайный роман.
Но Тот, кто когда-то слепил нас из разного теста,
был вряд ли безумен - скорее уж попросту пьян.
Такое случается. Редко, но всё же. Удача,
конечно же, здесь не при чём; и не стоит труда
смириться с простой невозможностью детского плача
и угольным великолепием невского льда.
Здесь что-то со временем. Что-то с ворсистой изнанкой
глагольных спряжений. Какой-то рассеянный свет,
в котором любая лингвистика будет обманкой
(как, впрочем, и физика). Здесь окончательно нет
ни будущего, ни чего-то поближе; а в прошлом
любая деталь искажается толщей зеркал
и слово насущное выглядит мелким и пошлым...
Ты знаешь, смешная подробность, я тоже искал
в изнанке событий возможность дышать настоящим
и, кажется, видел физически правильный свет.
Но мир зазеркалья едва ли потворствует спящим.
Конечно же, я был дурак. Настоящего нет.
НАДПИСЬ НА КНИГЕ
Сладость случайных краж
воздуха, мишура
строчек, хищная блажь
игрищ etc. -
всё это на потом.
Вот и окончен том -
этот двойной портрет
мнимого бытия.
Остов. Парный скелет
монстра, любовь моя.
Вот и сказке конец,
мой сиамский близнец.
В этой тройчатке ты
больше не властна - так,
чтобы из темноты
высветлить первый знак
новой тетради. Там
девственным быть листам.
Город, живой на треть,
тянет мёртвую длань.
Там, где случалось петь,
легче, ступив за грань,
не повернуть назад...
Стих напророчить рад
вечность инкогнито,
всадника над Невой...
Я сомневаюсь, что
этот подлёдный вой
как-то тебе польстит...
Видимо, время мстит.
Видимо, дело дрянь.
На других не встаёт.
Пальцы, даже сквозь ткань,
электричеством бьёт.
Можно продолжить, но
это почти смешно.
Это не я почти -
текст на полях. Сюжет
прошлого. Перечти
как-нибудь праздный бред,
где между строк блестит
только нежность и стыд.
P.S.
...и я возвратился
сюда - дописать эпилог.
Но он опустился -
прохладный ночной потолок
из Мишкиной песни.
И можно спокойно толстеть,
поскольку, хоть тресни,
уже не сумеешь взлететь.
Испорченной кровью,
бросаем то в холод, то в жар,
пишу послесловие
(жалкий избыточный жанр)
к единственной жизни,
растраченной по пустякам:
к её дешевизне,
к разрозненным черновикам,
которыми мстил
никому (а точнее - себе),
и сам окрестил
"послесловием к первой"...
Судьбе,
как видно, по нраву
приписывать к прошлым счетам
дурную забаву,
наивную не по летам.
Но я не лукавил,
прельстившись, как муха на мёд,
игрою без правил,
в которой увяз идиот,
поверивший в сказку,
припомнивший пробный полёт...
Я помню завязку,
а всё остальное не в счёт.
Мальчишкой влюблённым -
году эдак в допризывном -
сижу за зелёным
испачканным мелом сукном.
Точёные пасы
видавших своё игроков -
страшнее пластмассы
и долгих подлёдных гудков...
Но я защищался,
терпел униженья, сбегал
и вновь возвращался -
но Город меня отвергал.
Но я обольщался,
невольные жертвы казня,
и вновь возвращался -
но ты отвергала меня.
Язык завирался
стрезва. Карандашик скрипел.
Я честно старался -
но, кажется, не преуспел -
ступая на горло
посмертной своей правоте,
врасти в этот Город,
вписать окончательный текст
в недобрые камни,
в покорность чужим голосам.
В твои мотыльками
вспорхнувшие веки...
Я сам
сполна рассчитался
за дерзкий мальчишеский рот
и просто пытался
быть рядом с тобою - но вот
остался уродом.
Подколкой. Живым мертвецом.
Почти антиподом.
Недочеловеком. Скопцом.
Почти анекдотом,
забредшим из царства теней,
на пахнущем потом
позорном комке простыней.
Но зуд насекомый
уже превращается в гул;
и Город, знакомый
до каждой морщинки у губ,
до музыки зыбкой,
до всполохов в недрах зрачка -
с любезной улыбкой
готов раздавить чужака.
Но время прощаться -
да будут глаза веселы...
Нельзя сокрушаться
о правилах этой игры.
Нельзя обольститься
волной, набегающей вновь.
Нельзя возвратиться
вторично в былую любовь...
И эта цитата
вторично потянет ко дну,
как камень - когда-то.
...Когда я тебя прокляну.
|