* * *
Один - едва ли не говорит с Богом,
другому приходится говорить со мной.
Так и везут меня, цугом, цугом,
везут, везут корочкой ледяной.
Так новорожденный смотрит на небо: невод
веток движется - сетка над глубиной.
Длинная ветка
сбоку заденет повод -
первый споткнется, выругается второй.
Желтый круг вверху, вокруг треугольник:
если выдержать долго - уводит вон.
Во поле одинок, лежит на спине невольник,
руки раскинув, шарит по воле волн.
Медленнее, как в песне, вези, везенье!
Вольному воля, а ноша не тяжела.
Бывший весел, как утро на воскресенье,
Нынешнему и глина под ноги, как смола.
Следом тележным - летом, под зиму - санным...
Но наклонился третий, забыт, не зван.
- Тряпочка голубая - что это: саван, саван?
- Нет, дорогая, не бойся, это Севан, Севан!
КОМНАТА НА ЗАКАТЕ
На диван свернешь - не спится.
На обои пыль садится.
Книгу выберешь - не та.
Золотая от заката,
на стене дрожит верста.
Летний день длиною бредит,
Кто-то дальний к нам не едет.
Спицы ходят по стене.
Утопая на спине,
мы лежим на самом дне.
Наверху скользнула лодка,
доски днища ходко-ходко.
Тень склонилась над водой.
Кто в рубашке голубой?
Он в рубашке голубой.
Вон как волны дышат ровно,
и колеблется, огромно,
слабо светит статус-кво.
Птичка щелкает подробно,
не упустит ничего.
Дно неровное покато,
сердце выросло, как вата.
Соскользая со стены,
спицы сыплются заката -
и выходит из спины.
Ты о чем, ундина, стонешь?
Не посмеешь, нет, не тронешь.
Смотрит в воду - что с того?
Есть защита у тебя,
нет защиты у него.
ТАЕЖНОЕ
Хороша, хороша по тебе тоска,
как сухой костер или треск сука.
Так вплотную к огню подошла тайга,
не поляна - а вверх труба:
тяга хороша, точно жгут, туга.
Вроде не живу - за тобой слежу,
не топчу листву, а плашмя лежу,
У, гудит в груди, вьется пламя в жгут:
у тебя ж - по земле сужу -
тот же гул стоит, так же яму жгут.
Ах, не хворост жечь, а с тобою лечь,
чтоб не в землю стон, а прямая речь.
Чем сто лет жила - я б давно сожгла,
за вменяемую б сошла,
да всё лезут полешки в печь.
* * *
Птицы прилетели
на Страстной неделе.
Оттого-то в небе стало много птиц.
Ставили пластинку
(мы ее слыхали),
стали паутинку стаскивать с ресниц.
Медленные спицы
замелькали чаще.
Маленькие вещи норовят упасть.
Будто бы и вправду
верят в воскресенье -
припорхали пташки, приканала страсть.
Страшная, другая,
талая, нагая,
слякотно-рябая, в кипятке Москва
все распаковала -
да на покрывало.
- Остаюсь, пожалуй, - расселась тоска.
Тебя в грудь тычками,
то в груди толчками,
сухими сучками, да чтоб до крови.
Старые запасы
раскрывай до Спаса,
самого Спаса, Золотого Часа,
дикая ты рифма, улыбнись любви.
9 АПРЕЛЯ 2001
Вдруг потеплело, это мой дэ рэ.
Гляжу - вокруг Ван Гог, а не Доре.
Мой друг забыл, но, главное, здоров.
И то - пасхальный пыл, таянье слов.
Растаяло, в моем кафе тепло,
вон ямка на столе от зимних книг.
Ушла зима, сквозь окна утекло,
в окне разводы, я смотрю на них..
Не гоголь-моголь зимний - нет, Ван Гог:
в стекле мазки летят, как лепестки.
Пора отваливать на воздух, на восток,
готов возок, и деготь, и свистки.
Апрель поднимет грязно-серый стяг,
а я увижу нежно-голубой.
Так выйдет засидевшийся в гостях,
тугую дверь закроет за собой.
И я войду в тот воздух глубоко,
и как растает мой последний слог -
вот так растает твой последний снег,
и я расстанусь с собственным легко.
КУЗЬМИНСКИЙ ЛЕС
Скоро уже я тебя возьму,
И меня у тебя возьмут.
Кликни какого-нибудь Кузьму,
Спроси их, куда везут.
Славно запутывала я след.
Долго могла не сметь.
Но за тебя я пойду на смерть,
Тебя отпущу на свет.
Мне ли осилить свою судьбу,
Ей ли меня в смолу?
Я свой соленый дощак смолю,
Я не боюсь Саму.
Добрые люди помогут нам
За небольшую мзду.
Ну же, пожалуйста, дай мне нож
Или сам обрезай узду.
Я смотрю на тебя, на свет.
Я ее не боюсь.
Те, без которых нам жизни нет -
Без них нам и смерти нет.
* * *
Сегодня дождь, и светится подвал
окном, задернутым серебряной травой.
Две жизни есть -
ну кто бы знак подал,
куда еще деваться от второй?
ВЕРМЕЕР
Чердак сиял.
Черпак сиял.
Сидел чудак,
В упор глядел.
(А может, то была чудачка.
Дабы начать, нужна раскачка.)
Сиял чертог.
Сверкал сапог.
Да кто бы то
Представить мог!
(Дверной затвор не дал осечку,
Последний луч скользнул за печку.)
Закатный пыл
Смелей белил,
Позолотил -
Да и в распыл.
(Кого не звали - вот, явился.
Качался колокол, свалился.)
Вот и домой
Пришли, родной.
На что мы день
Убили свой?
(Как мы топтались, луч закатный,
Кто невпопад, кто на попятный)
Вечерний зов
Небесных сил.
Кто захотел -
Тот и простил.
В СУМЕРКАХ
Прошлой ночью - страхи-пряхи,
позавчера тоже крохи
собирали, вот и поза-
позавчера сны неряхи -
рыбки мелкие - сновали
по ребристой твердой мели,
всё напряли и связали,
всё, несмелые, посмели.
А сегодня день на грани,
жемчуг сумерек в стакане,
остывающий, молчащий,
дом похож на поле брани.
Света стан, стакан граненый,
дом, к пучине накрененный,
металические вещи
тают сталью вороненой.
Дело в пуле, не в калибре,
дни попадают, как кегли.
Стебли никнут, петли скрипнут,
на груди молчит колибри.
Паче плахи - оплеухи.
Безнадежно речи плохи.
Кто и мухи не обидит,
удивляется разрухе.
Кот приносит вещь из сада -
поиграть немного в Сада.
Ночь - моя, а дни чужие,
а чужого мне не надо.
День упавший, как заколка,
в ночь с подкладкою из шелка...
Нитка жемчуга порвалась,
было крупно - стало мелко,
было глубоко и грустно,
стало холодно и быстро.
Жизни долгой голос нежный
возвращается напрасно.
* * *
Петр и Павел час убавил.
Светлячок летит без правил.
Кто-то умер в этот миг.
Может, это был лисенок,
может, это был лесник.
Я лежу в траве, так надо,
в темноте, почти что, сада,
надо мною ель - как ель,
у меня одна цикада,
не цикада, а свирель.
Кто свистит и кто стрекочет -
времени ценить не хочет,
потерять боится нить.
Он, как кречет, рвет и мечет,
если чуть поторопить.
В полдень окна бьют тарелки,
в полночь тик-так, это стрелки
тихо движутся в траве,
тише газовой горелки -
хорошо, их только две.
Но рассвету их стаккато
пиччикато, пиццикато...
- О, не заходись, поэт.
На безмолвный виновато
смотришь снизу силуэт:
это ель моя, с наклоном,
нечувствительна к уронам,
тем похожа на старух,
что не внемлет метрономам.
Это абсолютный слух.
Говорят вам: Петр прибавил,
а убавил точно Павел.
Было медь, а вот и жесть,
а потом заря и пепел
кроме жизни-смерти есть.
ЧЕТЫРЕ ВРЕМЕНИ СУТОК
День
Расслабленное лето - как лицо
Задумавшегося, о лице забывшего,
Как шелковый платок, течет в кольцо.
Но вдруг часы пробьют и разобьются
И снова медленно, так быстро воск течет
В подставленное небольшое блюдце.
Чуть пыльное, в неряшливой пыльце,
До сумерек сухое, до поливки,
Едва моргнешь - оно уже в кольце.
Ночь
Трава нетерпелива под стопой -
так неродившийся толкает с нежной силой.
Потише, скажешь, что ты, Бог с тобой,
я чувствую, и этого хватило.
Но нет, не унимается, права
качает, как ребенок, больно,
и хочет сквозь меня расти трава -
и вверх, и вниз - и прямо! не окольно!
Невидимое солнце-колесо
и там, внизу гудящее, земное.
Куда же ей, и вправду, коли всё -
в светилах двух, загроможденных мною?
Ступни и корни - всё тебе, трава!
Вяжи, вьюнок, точи ножи, осока.
Давай, раз-два, покуда я жива,
пока я мякоть - протыкай до срока.
ВЕСЕННИЙ КРИК ВОРОБЬЯ
Забывает маету нелюбви к себе святую,
отторгает пустоту - кто прожил свое вчистую.
В этой местности чужой, в пестроте лугов астральных,
забывают холод свой посреди кустов хрустальных.
Вот я воздух ем, лечу, у-лю-лю кричат с земли мне,
и щекочет по плечу частокол колючих линий.
Вижу краешек зимы, вижу черноземов паюс,
подымаясь над тобой, не собой - тобою маюсь.
Ветер перья шевелит, реет дождь аэрозольный,
душу-зернышко болит легкий звон страны озонной.
- Нюхай корку, свежий край черных зим, суглинков красных,
рыжий ворох собирай дымом пахнущих согласных.
Знает пригород с травой, небо низкое рябое,
как с неангельской трубой ворочусь я за тобою.
ИЗ ОКНА САМОЛЕТА
Это бадья выступает из ночи. Влас
написано на воротах.
Это сердце мое отстает. Сейчас
я догоню, уходя от вас.
Ворот скрипит, ускоряясь, падает камень вниз.
Я склоняюсь над ним лицом пустым.
Так уходит твердь из-под ног, жилье из глаз,
дым разговоров, отечества, просто дым.
Это утес выступает тупым углом:
не обойти, так и стоит в груди.
Тающий в небе росчерк: это тебе - углем,
мелом сказано же тебе: уходя - уходи.
Если смотреть, не отрываясь, глаз
звезды увидит в виде сплошных полос.
Это созвездье тихо течет Волос,
это я ухожу от вас.
На, раскатывайся, сверхвуковым ковром!
Чтобы ни звука жалоб, ни
слез никаких, а медленно, как паром.
Косо, как берег, уходят от глаз огни.
Чем от огней дальше, тем ночь светлей.
Сверху короче свечки воткнутых в грунт осин
- так что почти различаешь кривой нагар.
Пар подымается от трясин.
Скрипнут ворота, скажут "не ворочусь".
Но повернется, встанет углом скала -
вдруг подойдет к окошку восток, чуть вкось,
согреет лицо розовая зола.
Так откроешься, дрогнув, бледным еще лесам
наскоро сшитым горячим стальным нутром.
И развернется веер, и поднесет к глазам
ладонь раскрытую аэродром -
заспанное хозяйство, бегущих рабочих, заборы, ангар скобой,
скошенный щит, пыльную горсть берез,
зданье отлетов, зернистый асфальт - с тобой
отдельно от всех, с мокрым еще от слез.
* * *
Я летела на запад, я убегала от солнца,
недалёко же я убежала от солнца.
Солнце нагнало накрыло меня.
Тень удлинилась, когда я ступила на берег,
у тени были твои очертанья.
Качаясь до пят, планер, летящий на запад,
скользя над тобою, блестящим,
распластанным в темной воде.
Амфибия вышла на сушу,
солнце лежало вдали на востоке...
Блестел океан, плавники расправлял амфибрахий.
Предо мной сияли и таяли быстро следы
стольких-то - вскользь - восемнадцати лет,
когда ни поверхностью глаза, ни в мыслях
не смея коснуться, не смысля в песке ничего.
Я отодвинулась - вещь, заслонявшая солнце,
мной оказалась. Я посмотрела на руку:
стала трехмерной, розовой и прозрачной ладонь,
луч проходил ее с силой, как щит океана.
Ноги ушли в нагревавшийся быстро песок...
* * *
А вот так и любим -
что неважно: а я-то любима?
Сегодня мне б это мешало.
И правда - легко ль кораблю
На встречные волны взбираться?
Я тебя не леплю,
я тебя никогда не лепила -
потому-то и знаю: любим.
Отчего же виной
отзываешься, болью такою?
Отчего не помыслю без боли
такой поворот?
Отчего не лицо мне маячит -
до верха застегнутый ворот?
Как будто раскрою -
там дырка от пули люблю
АСТРОФИЗИЧЕСКИЙ РОМАНС
Гори, мой свет, сгорай -
теперь уж без остатка,
узнай, звезда-загадка,
кaк близок этот край,
как в предпоследний миг -
неслыханная милость,
как все переменилось
у самых губ моих.
Нас тащит за собой,
раскручиваясь, ворот
в полураскрытый ворот
рубашки голубой.
Горячий звездный газ,
свеченье длинной кисти -
и стрелка на запястье
почти у самых глаз.
Изогнутых лучей
последнее мгновенье.
О свет исчезновенья
двоих в груди твоей.
* * *
Что-то улицы вскочили,
вытянулись в вышину.
И хозяева внутри
на подушки полегли
и оттуда фонари зажгли.
Ну так я пойду скорей,
я пойду скорей гулять.
Ток идет из-под асфальта
от стопы до лба.
Так меня никто не слышит,
только улица одна -
хоть гуляй себе до света.
Только я хочу вернуться,
я хочу пойти домой.
Чашку чистую и блюдце
я найду и чай себе налью.
Будет щелкать батарея
и под чайником цветок.
Буду, крошки подбирая,
буду крошки подбирать,
разговаривать с тобой.
Но в моих глазах остался
черной улицы осколок.
Или лампочка над мойкой
слишком ярко мне горит.
Вот вода из крана вьется,
я смотрю не отрываясь на нее.
Льется, льется с того света,
из-под липких плиток пола,
из всего, что там под полом,
как игла.
Я не знаю, как она меня нашла.
|